Суббота, лето 1991 года, я – ученик йешивы в 770 на Истерн-парквей. На этой неделе женится Залман Нотик, мой близкий друг. Мы празднуем его ауфруф: вызов жениха к чтению Торы. Ауфруф Залмана выпал на субботу главы "Насо".

Как и во все субботы тех лет, в 1:30 дня Ребе начал фарбренген. После этого мы отправились в дом жениха продолжать праздновать. Было уже восемь вечера, когда кто-то ворвался в дом и заорал: "Фарбренген!" Ребе начал еще один фарбренген?! Так поздно и без объявления?! Большинство из нас подумали, что это розыгрыш. Но я решил не рисковать и побежал в 770. По дороге я увидел множество людей, торопливо шагающих в том же направлении.

Сцена, которую я застал в 770, не походила ни на один из фарбренгенов, виденных мной до сих пор. Ребе сидел на краю помоста в передней части синагоги, там, где он обычно молился. Он обращался к нескольким десяткам хасидов, столпившихся вокруг него. Обычно он сидел за широким столом у дальней стороны зала на некотором отдалении от толпы и лишь с пожилыми хасидами вокруг него. Сейчас же стола вообще не было. Ребе сидел в кресле, окруженный, большей частью, учениками йешивы.

Позже я узнал, что всего за несколько минут до захода солнца Ребе внезапно спустился в синагогу из своей комнаты наверху, с молитвенником в одной руке и кружкой с водой и полотенцем в другой. Он омыл руки перед трапезой, произнес благословение на хлеб и, едва немногочисленные свидетели этого, находившиеся в зале, пришли в себя от изумления, начал фарбренген.

К тому моменту, как я пробрался поближе, Ребе заканчивал первую из трех бесед. Затем он попросил спеть хасидские мелодии каждого из хабадских реббеим, начиная с "Трехчастной мелодии", авторами которой являются Баал-Шем-Тов, Межричский Магид и Алтер Ребе. "И через это, – сказал Ребе, – мы выйдем из изгнания".

Слова Ребе произвели ошеломляющий эффект. Атмосфера моментально наэлектризовалась. Хасидов охватили эмоции, возбуждение, чувство, что происходит нечто экстраординарное. Ребе энергично поддерживал пение взмахами рук, но лицо его оставалось серьезным, а в манере его ощущалась какая-то напряженность.

Во второй беседе Ребе отметил, что, согласно Каббале, именно в послеполуденное время субботы раскрывается полное "Б-жественное наслаждение" святого дня. Он добавил, что служить Всевышнему следует с радостью и удовольствием, особенно в изучении Торы, и это в первую очередь относится к ученикам йешивы. Именно они составляли большинство присутствовавших.

Тем временем новости о неожиданном фарбренгене распространялись по району, и народ начал заполнять помещение. Давление толпы чувствовалось все больше. Вскоре просторный зал заполнился под завязку. Около десяти вечера Ребе объявил, что пора заканчивать. Затем, после церемонии "авдала", он остался на "кос шел браха" ("бокал благословения"), разливая вино из своего стакана для всех присутствовавших. Обычно Ребе так делал только на исходе праздников. "Кос шел браха" закончился уже после полуночи. Затем хасиды сами продолжили фарбренген, распевая и танцуя до раннего утра, в полном восторге от только что пережитого, совершенно неземного события.

А буквально через несколько дней я своими глазами увидел пример “наслаждения от изучения Торы”, о котором говорил Ребе на том фарбренгене. Это произошло ночью на исходе праздника Шавуот.

Всю неделю до Шавуот Ребе не давал себе отдыха. В воскресенье он провел шесть часов на ногах, раздавая доллары тысячам людей, поощряя их к исполнению заповеди благотворительности. Почти сразу после этого он уже обращался к участницам международной Любавичской женской организации и говорил в течение часа. В понедельник он отправился к месту упокоения Ребе Раяца. В такие дни он ничего не ел. Он стоял там несколько часов, а вернувшись уже после вечерней молитвы, снова раздавал доллары присутствующим. Этому изматывающему расписанию Ребе следовал в среду, четверг и пятницу. В пятницу он вернулся в 770 буквально за пятнадцать минут до зажигания субботних свечей. В те же самые дни две его работы выходили в свет: ученое обсуждение законов счета Омера и глубокий хасидский трактат, посвященный теме праздника Шавуот. Ребе внимательно просматривал корректуры, проверяя каждую строчку, внося исправления, замечания и добавления. Я помню, как меня не оставляла мысль: “Как он находит время на все это?!”

Затем наступила суббота, и Ребе, как обычно, провел фарбренген с беседами, полными глубоких идей Торы, с воодушевленным пением. На исходе субботы начался праздник Шавуот, и Ребе бодрствовал всю ночь, читая “Тикун”1.

Во второй вечер Шавуот хабадники шли в разные синагоги по всему Нью-Йорку, чтобы поделиться праздничным весельем и пересказать прихожанам хасидские учения. В 770 они вернулись ближе к полуночи. Ребе вышел поприветствовать их и провел еще одну беседу, в которой упомянул, что “некоторые читают “Тикун” также и во вторую ночь”, из чего мы сделали вывод, что сам Ребе так и делает и бодрствует две ночи подряд.

На следующий день состоялся еще один фарбренген, продолжавшийся до ночи, после чего тысячи людей выстроились в очередь к Ребе, чтобы получить несколько капель вина из “кос шел браха”. Все это продолжалось до двух часов утра. Когда очередь кончилась, Ребе – а ему было тогда восемьдесят девять лет – быстрым шагом вышел из зала и направился в свою комнату.

Мы, девятнадцатилетние и двадцатилетние ученики йешивы, к этому моменту были совершенно обессилены. После ночного бдения за книгой, визитов в нехабадские общины, часов, проведенных стоя на фарбренгенах, все, что мы хотели, это спать.

Но перед тем, как отправиться в постель, я вышел на улицу подышать свежим воздухом и оказался перед 770 напротив кабинета Ребе. И я заметил нечто необычное: занавеска, всегда закрывавшая окно, была немного отодвинута в сторону. Четыре года я учился в 770 и ни разу не видел, чтобы занавеска была сдвинута! Сами окна были матовыми, но не полностью – достаточно прозрачными, чтобы видеть, что происходит внутри. Я не смог удержаться и стал смотреть.

Всего несколько секунд прошло с момента, что Ребе вошел в свой кабинет, и вот он сидел за столом, все еще в праздничной капоте, в шляпе, склонившись над огромным томом, совершенно поглощенный учением. После десяти дней без передышки, после шести часов фарбренгена, после “кос шел браха”, не дав себе сделать глоток чая, не отдохнув ни минуты, он схватился за книгу Торы, как будто больше такой возможности ему не представится.

Через несколько минут кто-то вошел в кабинет и задернул занавеску. Я внезапно почувствовал себя виноватым, подглядывая за чужой личной жизнью. Но эта сцена навсегда запечатлелась у меня в сердце. На несколько мгновений передо мной раскрылся внутренний мир Ребе. Он часто говорил об изучении Торы со страстью, с внутренней радостью. И вот я увидел это воочию.

Перевод Якова Ханина